solodka (solodka) wrote,
solodka
solodka

О Винни-Пухе

Винни-Пух — это страшная сила. Перед ним отступает красота и замолкают Львенок с Черепахой. В сердечную дверь он вваливается без стука: упорный, талантливый, с горшком меда. Он появился, и Матвеева вселенная зазвучала. Зазвучала, как пчёлы на верхушке большого дуба. Когда от «шумелок» и «вопилок» я правила сольфеджио к заключительным словам интродукции, красноречивым «пам-па-рам па-пам-па-рам па-пам пам-пам», Матвей начинал жужжать. Это было первой попыткой озвучить мир и первой попыткой пересказать его. Вскоре открылось, что в мире этом прикинуться пчелой не хочет разве что ленивый: пчелой жужжит самолет, вертолет, фен, пылесос, пила, дрель, толстая труба для сдувания листьев с дорожек, газонокосилка и проч. Винни-Пух немедленно сделался любимцем. Мы по многу раз пересказывали поход медвежонка к большому дубу, неудачную вылазку (читай «влазку») за медом, поход к Пяточку, обратную дорогу к дубу, воздушный шар, зонтик, ружье, ба-бах! – в сравнении с историей Львенка и Черепахи – авантюрный роман. Плюс богатое музыкальное содержание в три – разные! – песни. Про усложнение сюжетных линий (от первой части к третьей) и параллельное ей усложнение поэтических импровизаций можно статью написать. А пока кратко (насколько возможно).

В первой части четыре «сопелки»: «Если я чешу в затылке», «Если б мишки были пчелами», «Мишка очень любит мед» и «Я тучка, тучка, тучка». Первая — ключевая. В ней весь Винни-Пух: поэт с адекватной самооценкой («сочинаю я неплохо иногда»), оптимист-гедонист («хорошо живет на свете»), лакомка («если, конечно, вовремя <не> подкрепится»). Вот уж поистине славный пример того, что поэту не обязательно витать в облаках (хотя что есть идея с маленькой черной тучкой, если не оно самое?) и питаться амброзией. Вторая и третья песни о необъяснимой страсти к вожделенному объекту (мёду) и трудностях на пути к обладанию им («так высоко»). Четвертая — этакий экзорцизм (Я тучка, тучка, тучка). Первые три написаны четырехстопным хореем (в первой перемежающимся двустопным), четвертая — трехстопным ямбом.

Для тех, кто забыл: хорей и ямб — это размеры, где ударный слог чердуется с безударным; в случае хорея первым идет ударный слог (БУря мглОю нЕбо крОет), в случае ямба — безударный (Мой дЯдя сАмых чЕстных прАвил); сколько стоп определяется количеством ударных слогов строке (стихе). И за ямбом, и за хореем крепкой стеной стоит поэтическая традиция. Хорей популярен в фольклоре и детской поэзии. Из фольклора вспомнились частушки и колыбельные («Милкой мне в подарок бурка / И носки подарены» и «Баю-баюшки-баю / Не ложися на краю»). Чуковский («От трех до пяти») отмечал, что дети сочиняют хореями. Если к четырехстопнику частушек и колыбельных добавить стопу, может получится «Выхожу один я на дорогу» или даже «Гул затих. Я вышел на подмостки». Удлиннение стопы добавляет медитативности. Но при этом не снижает «шаговости» (как показал Кирилл Тарановский, пятистопным хореем все куда-нибудь да выходят: Лермонтов – на дорогу, Блок – в путь, открытый взорам, Пастернак – на подмостки и т.д.)

Винни-Пуха вдохновение настигает на прогулке (чаще всего). Иногда — во время залезания на дерево. Или падения с оного. Хотя оба — то же движение, только по вертикали. И хорей, как самый, пожалуй, «шаговый» размер, очень хорошо подходит первым трем песенкам. А вот заклинание маленькой черной тучки — уже ямб, размер, усложненный безударным слогом в начале. Прекратилось движение — усложнился размер. Хотя до «дяди честных правил» не хватает одной стопы. И хорошо, что не хватает. Появилась бы стопа — последовало б утяжеление (и тяжелая артиллерия традиции). А с длиной ямбического стиха происходит то же, что с хореями: (не знаю на кого бы лучше сослаться, а потому сошлюсь на интуицию): всё, что короче четырех, на серьезность мало претендует (Ночной зефир / Струит эфир; Признайтесь, -- нам сказали, -- / Вы пишете стишки), если, конечно, не претендует на новаторство. Итак, Винни-Пух отправляется в поэтический путь хореями — самым «простым» и «шаговым» размером — и продолжает его несложным ямбом.

Вторая часть (Пух и Пяточок в гостях у Кролика) открывается сценой мучительного вдохновения: поэт шагает, размахивает руками, бубнит себе под нос, не находит нужных слов, опять шагает и бубнит (вспоминается, как делал стихи Маяковский и как сам о том писал: как ходит, мычит, иногда ускоряет шаг, чтобы поспеть за мычанем, или «подмычивает» быстрее, в такт шагам). И вдруг! о ура! внешнее вторжение — вопрос Пяточка: «Кто ходит в гости по утрам?» — выбивает пробку. Пробка летит в того самого дядю, который честных правил, потому как «Кто ходит в гости по утрам» — тот же четырехстопный ямб, только четного стиха, где дядя «не в шутку занемог». Пробка от дяди отлетает: следующих стих — «Тот поступает мудро» — укорочен на стопу.

Если вдруг кто к третьей серии забыл, с чего начинается поэзия: появляется Винни-Пух, мило мнет кусты и скандирует (хореями!): «Если я чешу в затылке, / Не беда!». Следующий поэтический экзерсис — революция. «Лучший подарок, по-моему, -- мед» -- это вам не ямбы-хореи. Это дактиль! (Так, кто там шепчет: «Птеродактиль»?) Дактиль — трехдельный размер (ударный слог + два безударных: «ТУчки небЕсные, вЕчные стрАнники»). За скачком в дактиль следует шажок в сторону ямбов-хореев: «Вот горшок пустой, / Он предмет простой, / Он никуда не денется». Не прыжок, а шажок, ведь теперь хорей и ямб вместе, в одной сопелке. Мало того, дактиль здесь тоже имеется, правда, не как размер, а как тип римфы («дЕнется», «цЕнится», «страдАниям», «разочаровАниям»). Самое интересное происходит в конце: все действующие лица, охваченные общей радостью, начинают дружно складывать стихи. И не простые стихи, а четырехстопные, трехстопные с дактилическими окончаниями и двустопные ямбы. Высокая поэзия, да. А не какие-нибудь там «Николь, принеси мне туфли и ночной колпак». Не знаю, правда, насколько глубоко продумывал Борис Заходер Пухову поэтику, но получилось красиво.

С поэзией всё. Теперь немного философии (если вы до сих пор читаете, горжусь вашим терпением и обещаю изложить мысль кратко, без птеродактилей). Даже не философии – философских ассоциаций. Ослик — философ-пессимист, детский вариант Шопенгауэра. Кролик — во всем сомневающийся Декарт, Сова—циник. С Винни-Пухом у меня ассоциируется разве что интуитивизм. Но приятнее мыслить его просто поэтом. А Пяточка — верным другом и восторженным почитателем. Пяточок – если на него не сходит поэтический гений, как в сцене tutti, – к поэзии глух, к ритму нечувствителен (об этом—в начале второй части, где Пух мучим вдохновением, а Пяточок бегает за ним по пятам и пум-пумкает невпопад); но зато он милый и помогает Пуху найти выход из безвыходных положений.
Как-то так ))
Tags: глазами взрослого
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 4 comments